"Alma Mater"
Я пришел работать в библиотеку Института Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина (тогда еще он назывался именно так) в апреле 1956 г., через девять месяцев после окончания философского факультета МГУ. Взяли меня на работу по договору в группу Людмилы Ивановны Силиной, которая занималась разборкой старой периодики и листовок. Работали мы, в основном, в подвале старого здания Института на улице Маркса-Энгельса, дом 5. Атмосфера в группе была хорошая, доброжелательная, и здесь я сразу окунулся в совершенно новый для меня и необычный мир – сейчас я бы назвал его миром исторических первоисточников. Кругом были старые и не очень книги, газеты и журналы, где говорилось о совершенно незнакомых мне событиях, а если и находилось что-то знакомое, то об этом было сказано не так, как меня учили. И в школе, и в университете я хорошо учился и даже имел репутацию образованного человека, но здесь я понял, что я ничего не знаю – и это было поначалу достаточно неприятно. Я понял, что надо учиться заново и что это – на всю жизнь. Стал читать, хотя на чтение не хватало времени и знаний, особенно языковых, но было страшно интересно – и это чувство сопровождало и сопровождает меня теперь, когда я общаюсь с библиотекой – книгами и людьми.
Помню, ради небольшого приработка к весьма скудной зарплате я взялся отбирать дублеты листовок компартии Польши для отправки в Варшаву, где этих материалов практически не было. После работы, по вечерам, я приходил в Ипатьевский переулок, куда выходила часть зданий ЦК, спускался в глубокий подвал с очень высоким потолком, запирал за собой дверь и оказывался в огромном помещении с высокими стеллажами, на которых стояли тысячи и тысячи книг. Абсолютная тишина, книги и я. До сих пор помню тогдашнее ощущение полного счастья.
Когда меня взяли в штат библиотеки, я, попав в фонд архивного хранения (ФАХ), иначе говоря, отдел редкой книги, был ошеломлен тем, что вижу и держу в руках книги и брошюры, напечатанные за рубежом и нелегально в России, со штампами революционных библиотек и с сургучными жандармскими печатями. А так как «фаховские» книжки пришлось перевозить с яруса на ярус – вместе с новым заведующим этой секцией Гертой Александровной Суровцевой, умницей и милым человеком, – то я подержал в руках практически каждую из этих книжек. И каких книжек! От редчайших изданий трудов великих мыслителей, посвятивших себя поискам справедливости и счастья для всего человечества, до нелегальных гектографированных и литографированных брошюр и листовок. При разборке старых «запасов» удалось обнаружить оттиск журнальной статьи с подлинными пометками Маркса и – что не менее интересно – корректурный экземпляр издания «Философии религии» Гегеля с вклеенными листами, куда его ученики вносили дополнения к своим записям его лекций. Прикосновение к живой истории – такое не забывается.
После перехода на работу в сектор произведений Маркса и Энгельса, а затем в аппарат дирекции, ни связь с библиотекой, ни интерес к ее богатствам у меня не ослабли. Вместе с сотрудниками библиотеки мне довелось участвовать в международном проекте по составлению библиографии изданий I Интернационала. Много лет я работал в комиссии по определению литературы для отправки в спецфонд. Дело в том, что до начала 1970-х годов иностранная литература, поступавшая в Институт, не проходила через всемогущий Главлит и не несла его знака – шестигранника – сакраментальной «шайбы», которую знали все, кто пользовался спецхраном. Вопрос о том, что отправить в спецфонд, а что оставить в общем фонде, решали в самом Институте. Поэтому у нас было проще сразу же после записи в библиотеку знакомиться с иностранной литературой, особенно с учетом того, что зарубежные газеты, за редким исключением, тогда в спецхран не шли. Потом этой вольнице был положен конец. Особо доверенные сотрудники библиотеки, выделенные для работы с такой литературой, не имели права никому говорить о ней. И если старшему научному сотруднику позарез нужна была книга, помеченная Главлитом двумя «шайбами», а на право пользования ею требовалась виза первого замдиректора Института, то «претендента» встречали вопросом: «А откуда Вы знаете, что эта книга у нас имеется?». Так что в старой шутке о том, что спецхрановскую литературу надо читать с закрытыми глазами, была всего лишь доля шутки.
Я проработал в Институте 35 лет и не переставал удивляться тому, как полно, мудро и всесторонне собиралась библиотека, начиная с рязановских времен. Что бы тебе ни было нужно, ты, как правило, находил это. Один только пример. В середине 1990-х годов, когда я работал в проекте МИСИ (Амстердам) по подготовке полного собрания сочинений Бакунина на языках оригинала, по одному конкретному поводу мне понадобились материалы о Рапперсвильском музее, основанном польскими эмигрантами в Швейцарии в конце 1870-х – начале 1880-х годов. Сюжет, прямо скажем, весьма специфический. К изумлению своему и радости, я нашел в фонде довольно много ежегодных отчетов, выпускавшихся музеем. И так бывало постоянно.
Но библиотека – это всегда не только книги, но и люди, которые работают с ними – заказывают и получают, обрабатывают, расписывают библиографически, подбирают для читателей и выдают, причем стараются делать все это точно, внимательно, быстро, в конце концов, с любовью.
Библиотека была для меня «вторым университетом» не только в плане попыток освоения собранных в ней интеллектуальных сокровищ, но и в части общения с людьми, интересными и значительными, которое обогащало, заставляло тянуться к новым знаниям, что-то переосмысливать. Я еще застал людей, работавших с Рязановым, и тех, кто были свидетелями начала работы объединенного Института. Это, прежде всего, Александр Федорович Васин – непревзойденный знаток фондов, человек, который мог найти любую книгу на любом языке в очень непростых фондах библиотеки. Мне даже казалось, что сам процесс поиска и его конечный результат доставляли ему эстетическое наслаждение. Это по-настоящему интеллигентная и глубоко воспитанная Александра Сергеевна Балакина, крупный специалист в своем деле. Недаром ей, беспартийной, еще в середине 1930-х годов присвоили звание старшего научного сотрудника. Это настоящие книжники в высоком смысле этого слова, влюбленные в книгу и знающие ее – Иосиф Моисеевич Шейнблат и Майя Давыдовна Дворкина. Всех не перечислить …
В конце 1960-х – начале 1970-х годов в библиотеку пришло новое поколение выпускниц Института культуры, которые влились свежей струей в ее жизнь, хотя процесс взаимного притирания старших и младших не всегда протекал гладко и безболезненно. На плечи этого поколения, а также ветеранов легла трудная задача - сохранить библиотеку, ее фонды и традиции в непростом самостоятельном плаванье, куда ее отправил распад системы партийных учреждений, помочь ей найти свою нишу в новых исторических условиях. Не все и не всегда удавалось, но главное - Государственная общественно-политическая библиотека не просто сохранилась. Она живет, работает, осваивает новые информационные технологии и сохраняет свое главное богатство – книги, лучшее в России собрание, раскрывающее место нашей страны в европейской и мировой цивилизации.
Сейчас, как и раньше, раз в неделю я прихожу в библиотеку, чтобы просмотреть новые поступления. Без этого мне трудно представить полноценной свою жизнь. И я надеюсь, что еще многие поколения читателей будут искать и находить интеллектуальную радость в общении с богатствами ГОПБ – моей библиотеки, нашей библиотеки, какою она была, есть и будет для всех, кто любит книгу.