"Государственная общественно-политическая библиотека как феномен российской национальной культуры"
Сегодня необычайно сложно говорить о российской культуре вообще и библиотеках, музеях, архивах в особенности. И не только потому, что, как оказалось, именно на них нет денег. Есть, видимо, и другие причины.
Не так давно известный политолог Борис Кагарлицкий опубликовал в «Новой газете» статью о полемике между Германом Грефом и Андреем Илларионовым по проблемам инвестиций. И, дабы прояснить смысл спора, он провел аналогию с дискуссией 1920-х годов между Бухариным и Троцким. Эффект получился трагикомическим: чудовищное снижение интеллектуального уровня нынешних политиков и ретроградное движение общественной мысли стали очевидными. Оставалось сравнить Ельцина, скажем, с Плехановым! Не случайно на смену идеологам пришли имиджмейкеры, а борьба идей сменилась борьбой компроматов.
Так что нехватка денег на культуру, среди многих других обстоятельств, объясняется, видимо, и этим рядом причин. Ибо речь идет о недооценке и недопонимании того, что же являют собой наши библиотеки, музеи, архивы с точки зрения национальной культуры как таковой.
Одной из особенностей этнических культур является их автономность. Никто не знает, кто автор дошедших до нас былин и мифов. Они созданы как бы неким коллективным автором. Но национальная культура, базируясь на этнической, создается не этносом, а отдельными индивидами.
Закрепляясь преимущественно в письменной форме, национальная культура обладает способностью жить, накапливаться, передаваться от поколения к поколению не столько в естественной памяти народа, сколько в искусственно созданных хранилищах – библиотеках, музеях, архивах. Реальный объем национальной культуры, как отметил крупнейший наш философ Вадим Межуев, определяется именно тем, что собрано в этих хранилищах и, стало быть, доступно для дальнейшего использования. Единицы библиотечного, архивного хранения – это и есть элементарная форма учета национальной культуры. И накопленные страной библиотечные, музейные, архивные фонды – главный показатель того культурного ресурса, которым располагает нация.
Многие из наших библиотек формировались как бы «самотёком». Но существуют библиотеки, которые имели целевой характер (библиотека иностранной литературы, театральная, технические и др.). Общественно-политическая библиотека с самого начала ставила своей задачей собрать литературу, представляющую историю российского освободительного движения.
О том, кто и как собирал по всему миру те раритеты, которые составили основу библиотечного фонда, можно писать детективные романы. Или лучше расспросить об этом В.Стыврину, М.Дворкину, Е.Золотухину или любого сотрудника библиографической группы. Во всяком случае, нигде в мире нет столь полного собрания литературы, которая отражает эволюцию общественной мысли России второй половины XIX и всего XX столетий.
Это литература особого рода – литература прямого и непосредственного воздействия на умы современников. Вспомните «Исторические письма» П.Лаврова. Этот именитый псковский дворянин, став революционером, писал о священном «долге» интеллигенции перед народом и необходимости идти «в народ» для того, чтобы расплатиться за этот долг.
«Надо было жить в 70-е годы, в эпоху движения в народ, - вспоминал Н.Русанов, - чтобы видеть вокруг себя и чувствовать на самом себе удивительное влияние, произведенное «Историческими письмами»! Многие из нас, юноши в то время, а другие просто мальчики – не расставались с небольшой, истрепанной, исчитанной, истертой вконец книжкой. Она лежала у нас под изголовьем. И на нее падали при чтении ночью наши горячие слезы идейного энтузиазма, охватившего нас безмерной жаждой жить для благородных идей и умереть за них… К черту и «разумный эгоизм», и «мыслящий реализм», и к черту всех этих лягушек и прочие предметы наук, которые заставили нас забывать о народе! Отныне наша жизнь должна всецело принадлежать массам!»
И тысячи молодых людей, бросая все – состоятельные и родовитые семьи, престижные университеты и институты, будущую карьеру, - пошли в народ, к обездоленным и униженным. Из них около 4 тысяч были арестованы, сотни и сотни отправлены на каторгу, сосланы в Сибирь.
Сегодня трудно представить себе механизм такого воздействия книги на умы современников, ибо наше прагматическое сознание с трудом воспринимает «идеальные мотивы». Но для 1860-х или 1870-х годов это было реальностью.
Я задумался как-то над тем, в чем причина той популярности, которую имела книга Петра Струве «Критические заметки…», вышедшая в 1894 году тиражом всего 200 экземпляров. Дело в том, что при всем разочаровании в народничестве оно по-прежнему – с 1860-х годов – оставалось некоей «моральной максимой», определявшей многие нравственные ценности, принятые в интеллигентской среде. Начиная с «опрощенчества» во внешнем облике и кончая демонстративным презрением, как выражался Глеб Успенский, к «господину Купону». Не то чтобы все неукоснительно следовали данным нормам, но, во всяком случае, их учитывали, определяя, «что такое хорошо и что такое плохо».
Между тем развитие капитализма, с его потребностью в «умственном труде», открывало для интеллигенции новые возможности. И не только на традиционной и относительно низкооплачиваемой ниве просвещения и народного здравоохранения, но и в правлениях солидных банков, акционерных обществ и компаний, на новых индустриальных гигантах.
Перспектива стать – совсем как в Европе – респектабельным интеллектуалом была заманчива. Но она попахивала изменой принципам народолюбия и нестяжательства, признававшимся, пусть зачастую лишь на словах, в 1860-1880-е годы. А, как известно, интеллигентный человек не может совершить низкого поступка, предварительно не оправдав его самыми высокими мотивами.
Книга Струве давала выход, ибо он доказал, что народничество – вздор, что оно ненаучно и что прогресс связан с развитием капитализма. А посему образованный человек, желающий блага России, должен «признать свою некультурность и идти на выучку к капитализму». Ну прямо как гора с плеч. И не надо носить бороду, как Мамин-Сибиряк, и не надо демонстрировать свою «бессребренность».
Нечто похожее произошло у нас в 1991 году, когда стало очевидно, что можно неплохо устроить свою жизнь, соблюдая определенные «правила игры». Главное – быть готовым в любой момент доказать, что белое – это черное, а черное – это белое.
До сих пор мы говорили преимущественно об истории. Но точно так же и связь различного рода идеологических течений с литературой, живописью, музыкой носила самый непосредственный характер. И именно эта связь общественной мысли с искусством стала одним из базовых элементов русской национальной культуры как таковой.
С началом ХХ века общественная мысль и освободительное движение в России все более дифференцируются. И многие из тех, кто совсем недавно с восторгом погружался в изучение марксизма, теперь становились врагами. Переход от традиционного к современному обществу породил букет идеологий модернизационного типа. Каждый предлагал свой путь развития. Струве и Бердяев, Чернов и Савинков, Ленин и Мартов стали лидерами партий, конфронтирующих между собой. И «культура конфронтации» стала одной из характерных черт и российской общественной мысли, и русской национальной культуры.
Ныне почему-то нередко полагают, что в прежние времена, когда число образованных людей в России было невелико, все они представляли собой достаточно однородное целое. Между тем уровень образования сближал отнюдь не всегда. И вполне образованный граф Михаил Николаевич Муравьев, дабы не путали его с еще более образованным декабристом Сергеем Ивановичем Муравьевым-Апостолом, любил повторять, что он «не из тех Муравьевых, которых вешают, а из тех, которые вешают». И позднее, когда судили Софью Перовскую, главным ее обвинителем, настаивавшим на повешении, выступал двоюродный внук Михаила Николаевича – Николай Валерьянович Муравьев. А ведь лет за двадцать до этого Сонечка Перовская, дочь петербургского губернатора, и Николенька Муравьев, любимый сынок псковского губернатора, были непременными соучастниками веселых детских игр, ибо их высокообразованные семьи дружили между собой.
И, наконец, в 1887 году прокурором по делу Александра Ульянова, требовавшим его повешения, был не кто иной, как Николай Адрианович Неклюдов, который буквально обожал своего учителя в Пензенском дворянском институте Илью Николаевича Ульянова… Говорят, что после казни Александра он даже занемог нервным расстройством. Но скоро выздоровел. И к 1895 году дослужился до высокой должности товарища министра внутренних дел.
Конфронтационность культуры обрекала представителей различных течений общественной мысли на погибель. Ибо каждый раз, с победой той или иной политической партии, иная позиция провозглашалась враждебной, преследовалась и пускалась под нож. Одна идея превращалась в единственную. Отчасти поэтому Россия и стала «кладбищем идей». Две великие идеи подарил миру XIX век: идею либерализма и идею социализма. И обе они были полностью дискредитированы и похоронены в России.
Общественно-политическая библиотека представляет собой в этом отношении счастливое исключение. Да, в этой библиотеке собиралась литература преимущественно одного, марксистского, большевистского направления, то есть одного из течений общественной мысли. Но все идеи существуют лишь в связке, во взаимном историческом контексте. Без «правых» нет и «левых». И у создателей этой библиотеки хватило интеллигентности на то, чтобы с самого начала приступить к сбору всей той литературы, которая в целом составляла реальный исторический контекст. Поэтому сочинения Струве и Бердяева, Чернова и Савинкова, Плеханова и Мартова, Ленина и Троцкого стали органическими частями данного библиотечного фонда.
Сегодня приходится часто слышать, что все это, мол, уже «история», что левая идея сошла на нет, что победил либерализм. Вздор! На становление современного западного общества оказали влияние множество факторов, социалистическая идея в первую очередь. Можно сказать, что современный «капитализм» в наиболее развитых странах решил многие задачи, которые ставились социалистами XIX века.
Национальная культура – это поле взаимодействия.
После Октябрьской революции Ленин нещадно критиковал одного из основателей современной западной социологии Питирима Сорокина за колебания между буржуазией и пролетариатом, капитализмом и социализмом. Но когда кончилась гражданская война, Ленин сам внес «коренную перемену» во всю систему существовавших тогда теоретических представлений об отношении к капитализму и социализму. Вернее, всю проблему социалистической перспективы он вывел за рамки альтернативы социализма и капитализма. Эта проблема стала для него проблемой сложения их усилий – при точно указанных определенных условиях – ради совместной работы по развитию народного хозяйства, наращиванию общественного богатства, по формированию в стране «строя цивилизованных кооператоров», который в данных конкретных обстоятельствах и «есть строй социализма».
Иными словами, идея сосуществования социализма и капитализма дополнилась у Ленина идеей их взаимопроникновения. Применительно к частному сектору формой проникновения в него начал социалистического коллективизма должна была стать кооперация. А применительно к государственному – его коммерциализация через тресты, синдикаты, концессии, т.е. своеобразное сращивание социализма с рынком. Это был действительно совсем «другой социализм» в совершенно иной системе координат.
Из этого эпизода можно сделать вывод, что, видимо, именно на поле национальной культуры происходит синтез различного рода течений общественной мысли.
Как ни парадоксально, но конфронтационность не разрушила единства национальной культуры. И это требует пояснения …
Этнические культуры самодостаточны, замкнуты на себе. Они резко противопоставляют своё – чужому и только своё считают истинной ценностью. Это культуры людей, связанных между собой «кровью и почвой». Они носят групповой, коллективный характер, уводящий на второй план индивидуальное начало. И если этнические культуры предполагают единообразие, то национальная культура – это источник многообразия форм индивидуального самовыражения.
К одной и той же национальной культуре могут принадлежать авторы, расходящиеся между собой во взглядах и идеологических пристрастиях, в своей приверженности тем или иным канонам и вкусам. «Сельский крестный ход на Пасху» Василия Перова и «Отказ от исповеди» Репина – такие же события и факты национальной русской культуры, как «Явление Христа народу» Иванова, «Что есть истина?» Ге или «Демон» Врубеля. То же относится и к нашей литературной классике. Вспомните «Бесы» Достоевского и «Жизнь Клима Самгина» Горького.
В каждой из национальных культур есть свои романтики и рационалисты, модернисты и традиционалисты. Ошибочно приравнивать национальную культуру к какому-то одному философскому мировоззрению, литературно-художественному течению. Ошибочно отстаивать монополию на нее со стороны какой-либо политической партии или идеологического направления.
И прав тот же Межуев, когда пишет, что единство национальной культуры обеспечивается не единством взглядов и мнений, а их способностью вступать в диалог друг с другом, который ведется на общем языке и позволяет, говоря от своего имени, слышать другого. Приобщение к этой культуре превращает человека в гражданина и патриота, осознающего и свою индивидуальную самобытность, и свое духовное родство с теми, кто озабочен процветанием собственной нации.
Говорят, что марксисты с их интернационализмом отрицают национальную культуру. Вздор! Они критикуют национальную ограниченность, признающую только свою культуру. Не об отрицании национальной культуры, а о способности воспринимать лучшее, что есть в культурах других народов, - вот о чем писали классики марксизма. В этом суть. Нация – в отличие от этноса – не закрытая, а открытая система, способная вбирать в себя и перерабатывать чужие достижения. И в этом смысле прав был такой консерватор и традиционалист, как Достоевский, когда писал о всемирной отзывчивости русской души и способности русской культуры вбирать все лучшее, что есть у других народов.
Помимо узкой политической конфронтационности национальным культурам угрожают ныне и некоторые последствия так называемых глобализационных процессов. В частности, компьютер и Интернет при всех неоспоримых благах, которые они несут с собой, чреваты и определенными опасностями.
В несопоставимо большей мере, чем это произошло при переходе от книг рукописных к книгопечатанию, информационное пространство засоряется текстами с нулевым смыслом и содержанием. В Интернете Шекспир соседствует с бесчисленными графоманами, а известно, что чем больше объем подобной информации оседает в голове человека, тем ниже его способность критически оценивать ее. Иными словами, возможность манипулирования человеком гигантски возрастает.
Во-вторых, лавина «массовой литературы», обрушившейся на человека, грозит разрушением национальной культуры вообще. Мало того, замена слова картинкой отучает думать. Происходит деидеализация и обездушивание - то, что некоторые умные наблюдатели называют «концом культурной истории».
И все-таки определенное единство в нашей нынешней национальной культуре есть. Оно связано с осознанием того, что Россия переживает самый глубокий кризис за всю свою историю. Слово «пропасть» слышно из уст «правых» и «левых». И опять каждый предлагает свой единственно правильный путь…
Одни по этому поводу вспоминают Черчилля: нельзя перепрыгнуть пропасть в два приема. Юмористы вспоминают Путина, которому приписывают слова о том, что пропасть мы будем преодолевать «маленькими осторожными шажками». Но я хочу напомнить – и это уже в третий раз – Межуева: нельзя перепрыгнуть пропасть на одной – правой или левой – ноге. И Государственная общественно-политическая библиотека дает самый богатый материал для доказательства именно этой истины.